“ВЫСОКО МОЕ СОЛНЦЕ СВЯТОЕ, ГЛУБОКА МОЯ СИНЯЯ НОЧЬ…”
20 октября (19061959)

Даниил Андреев сын известного писателя Леонида Андреева, эмигрировавшего после 1917 года, поэтому печататься возможности не имел. На жизнь зарабатывал скромной работой художника-шрифтовика, переводами, а всё свободное время отдавал творчеству. В годы Великой Отечественной войны воевал в составе 196-й стрелковой дивизии.

В 1947 году писателя и многих его родных и знакомых арестовали и обвинили по нескольким пунктам 58-й статьи. Даниил Андреев получил 25 лет тюремного заключения во Владимирской тюрьме. Его жена Алла Андреева 25 лет лагерей строгого режима. Все рукописи писателя были уничтожены при аресте. В 1957 году Даниил Леонидович вышел на свободу тяжело больным от последствий перенесённого в тюрьме инфаркта и через 2 года умер в возрасте 52-х лет.

Творчество Даниил Андреева это, прежде всего главный труд его жизни Роза Мира, написанный в тюрьме на клочках бумаги; труд мистический, спорный, странный, с православной точки зрения еретический, однако в отношении русских писателей Даниил Леонидович высказывал глубочайшие и интереснейшие мысли.

***
Миссия Лермонтова одна из глубочайших загадок нашей культуры.
С самых ранних лет неотступное чувство собственного избранничества, какого-то исключительного долга, довлеющего над судьбой и душой; феноменально раннее развитие бушующего, раскаленного воображения и мощного, холодного ума; наднациональность психического строя при исконно русской стихийности чувств; пронизывающий насквозь человеческую душу суровый и зоркий взор; глубокая религиозность натуры, высшая степень художественной одаренности при строжайшей взыскательности к себе, понуждающей отбирать для публикации только шедевры из шедевров

Все это, сочетаясь в Лермонтове, укрепляет нашу уверенность в том, гроза вблизи Пятигорска, заглушившая выстрел Мартынова, бушевала в этот час не в одном только Энрофе . Это, настигнутая общим Врагом, оборвалась недовершенной миссия того, кто должен был создать со временем нечто, превосходящее размерами и значением догадки нашего ума, нечто и в самом деле титаническое.

…если смерть Пушкина была великим несчастьем для России, то смерть Лермонтова была уже настоящей катастрофой, и от этого удара не могло не дрогнуть творческое лоно не только Российской, но и других метакультур.

…Лермонтов был не только великий мистик; это был живущий всею полнотой жизни человек и огромный один из величайших у нас в XIX веке ум.

…Из личных бесед и встреч с иностранцами я вынес совершенно твердое убеждение, уже и раньше складывавшееся у меня под впечатлением отзывов о Пушкине за рубежом: иностранцы, будучи лишены присущих нам ассоциаций и воспринимая тексты Пушкина в их, так сказать, оголенном виде, никак не могут понять, почему имя Пушкина окружено в России таким почти культовым почитанием. Возможно, что если бы полнокачественные переводы его произведений появились на европейских языках еще при его жизни, они встретили бы более горячий отклик.

…Характерно, что иностранцы любой национальности, с которыми мне приходилось разговаривать, будь то немец или японец, поляк или араб, заражаются эмоциональным звучанием и признают наличие мировых масштабов не у Пушкина, а у Лермонтова.

…Вся жизнь Михаила Юрьевича была, в сущности, мучительными поисками, к чему приложить разрывающую его силу. Университет, конечно, оказался тесен. Богемная жизнь литераторов-профессионалов того времени была безнадежно мелка. Представить себе Лермонтова замкнувшимся в семейном кругу, в личном благополучии, не может, я думаю, самая благонамеренная фантазия. Военная эпопея Кавказа увлекла было его своей романтической стороной, обогатила массой впечатлений, но после Валерика не приходится сомневаться, что и военная деятельность была осознана им как нечто, в корне чуждое тому, что он должен был совершить в жизни.

Но что же? Какой жизненный подвиг мог найти для себя человек такого размаха, такого круга идей, если бы его жизнь продлилась еще на сорок или пятьдесят лет? Представить Лермонтова, примкнувшего к революционному движению 60-х и 70-х годов, так же невозможно, как вообразить Толстого, в преклонных годах участвующим в террористической организации, или Достоевского вступившим в социал-демократическую партию. Поэтическое уединение в Тарханах? Но этого ли требовали его богатырские силы? Монастырь, скит? Действительно: ноша затвора была бы по плечу этому духовному атлету, на этом пути сила его могла бы найти для себя точку приложения

Но мне лично кажется более вероятным другое: если бы не разразилась пятигорская катастрофа, со временем русское общество оказалось бы зрителем такого непредставимого для нас и неповторимого ни для кого жизненного пути, который привел бы Лермонтова-старца к вершинам, где этика, религия и искусство сливаются в одно, где все блуждания и падения прошлого преодолены, осмыслены и послужили к обогащению духа и где мудрость, прозорливость и просветленное величие таковы, что все человечество взирает на этих владык горных вершин культуры с благоговением, любовью и с трепетом радости…”

….Так или иначе, в 70-х и 80-х годах прошлого века Европа стала бы созерцательницей небывалого творения, восходящего к ней из таинственного лона России ”
__________________________________________________
Даниил АНДРЕЕВ Роза Мира КНИГА Х. К МЕТАИСТОРИИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ. ГЛАВА 2. МИССИИ И СУДЬБЫ

***
ВОСХОЖДЕНИЕ МОСКВЫ
__________________________
Тот, кто лепит подвигами бранными
Плоть народа, труд горячий свой,
Укрывал столетья под буранами,
Под звездами воли кочевой.
Тело царства, незнакомо с негою,
Крепло в схватках бури боевой,
Где моря играют с печенегами,
Где поля гудят под татарвой.

И призвал он плотников, кирпичников,
Тысячами тысяч, тьмою тем,
Бут тесать для сводов и наличников,
Укреплять забрала белых стен.
С давних лет водителями горними
Труд могучий был благословен.
Это созидалась плоть соборная
Для души сосуд её и плен.

День вставал размеренно и истово,
Свежестью нетронутой дыша,
Жития с молитвой перелистывал
И закатывался не спеша.
Что завещано и что повелено,
Знала ясно крепкая душа,
И брала всю жизнь легко и медленно,
Как глоток студёный из ковша.

И в глуши, где ягод в изобилии,
Где дубы да щедрая смола,
Юной белокаменною лилией
Дивная столица расцвела.
Клирным пением сменялись гульбища,
Ярмарками звон колоколов;
Золотом сквозь нищенское рубище
Брезжили созвездья куполов.
1949 (?)

***
Я не знаю, какие долины
Приютят мой случайный привал:
Кликнул вдаль меня клин журавлиный,
По родимым дорогам позвал.

Нет за мной ни грозы, ни погони;
Где ж вечернюю встречу звезду,
К чьим плечам прикоснутся ладони
Завтра в тёмном, бесшумном саду.

Мук и боли ничьей не хочу я,
Но луной залиты вечера,
И таинственно сердце, кочуя
По излучинам зла и добра.

Прохожу, наслаждаясь, страдая,
По широкой Руси прохожу
Ах, длинна ещё жизнь молодая,
И далёк поворот к рубежу!

Снова море полей золотое,
Снова тучи, летящие прочь…
Высоко моё солнце святое,
Глубока моя синяя ночь.
1937-1950.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *